Записки путешественника. "Встречи на тропах западного Тянь-Шаня"
Статья Олега Белкова о восхождение на плато Пулатхан

Эта легенда рассказана ночью, у костра, старым пастухом-киргизом.

"Кокандский хан по имени Пулат затеял вражду со своим племянником, поссорившись с ним из-за прекрасной молодой девушки. Желая отомстить за нанесенную ханом Пулатом обиду, его молодой племянник начал собирать против него войско, в чем немало преуспел. Племянник взошел на ханский престол, но не забыл обиды на своего дядю, хана Пулата.

После поражения хан Пулат был вынужден бежать, скрываясь в непроходимых горах, чтобы сохранить не только свою жизнь, но и жизнь своих детей, супруги, слуг и оставшихся в живых воинов. Со временем он достиг труднодоступного плато, где и решил обосноваться, невзирая на суровые условия горной зимы. Здесь было главное: источник чистой питьевой воды, площади для выпаса скота, неприступные, отвесные со всех сторон стены, амбразуры глубоких пещер, которые надежно укрывали от неприятеля, обзор на многие десятки километров и один-единственный проход на плато, который легко удерживался под контролем в случае появления врага.

Молодой хан, не желающий забывать обиды, нанесенной его самолюбию ханом Пулатом, страстно желал только одного - смерти своего обидчика. Непрестанно высылая в разные концы края своих доверенных, он вскоре получил достоверную информацию о местопребывании хана Пулата. Тщательно подготовившись к уничтожению своего дяди, молодой хан приступил к осуществлению мести.

Под видом каляндаров два воина молодого кокандского хана прошли скалистым коридором на плато и, обманув стражников, стоящих на дозоре, уничтожили всю охрану. Возможность скрытно пройти на плато и остаться незамеченными была в руках беспощадного неприятеля.

Хан Пулат и его люди, не предупрежденные о вторжении врага, отчаянно и мужественно отстаивали построенный ими мир, понимая, что отступать некуда, ибо за ними пропасть. Они должны были удержать яростный и внезапный напор врага, чтобы любимая жена хана Пулата, собрав небольшой скарб, успела скрыться вместе с детьми в одной из пещер плато.

Молодой кокандский хан удовлетворил своё самолюбие, не оставив никого в живых: ни хана Пулата, ни его людей, за исключением молодой супруги и её детей".


Углубляясь в пещеру, где скрылась супруга хана, тебя останавливает тяжелое чувство каменного пространства, которое не дает пройти глубже. Немного привыкнув к его гулкой тишине, начинаешь слышать шуршание ветра, которое доносится из черной бездонной глубины пещеры. Легенда говорит, что где-то там, дальше, есть выход к синему лучезарному небу из тесных оков темницы. Не случайно редкие исследователи легендарного плато находят в чистых потоках рек, омывающих Пулатхан, золотые нити и монеты тех времен.

Подступы к Пулатхану очень сложные: с северной стороны его неприступные стены омываются бегущими потоками Кара-арчи, а с восточной - ледяными водами Ак-булака. Нижний ярус плато имеет множество пещер, где в свое время селились аскеты, ищущие божественных откровений, и находили последний приют не только искатели приключений, но и искатели счастья, подразумевая под ним нахождение драгоценных кладов средневековья, красочно описанных в многочисленных легендах.

До настоящего времени редкие группы спелеологов, отважившиеся добраться сюда, так и не смогли удовлетворить своего любопытства или же в достаточной мере изучить его таинственные колодцы и коридоры, местами заполненные леденящей водой горных рек.

Вначале лета, когда травы, вырастая по пояс, набирают целительную силу, а в тени невысоких скал Пулатхана ещё лежит снег, некоторые пастухи осмеливаются гнать сюда свои стада, не считаясь с опасностью горных перевалов и скользких для копыт скота узких каменистых троп.

Москва

Я стоял у окна и смотрел на холодный проливной дождь, который третьи сутки монотонно барабанил по железному карнизу, падая тяжелыми каплями из нависшего над Москвой свинцово-серого неба. Несмотря на воскресный день, на улице не было ни привычного потока людей, ни бездомных собак, и только редкие прохожие, сутуло прячась под зонтами, неуклюже перепрыгивали мутные потоки холодной воды, стараясь не намочить и без того промокшую обувь. Такая погода рождала в моей душе беспросветную скуку и апатию.

Конечно, - думал я, - у природы нет плохой погоды, но мне так надоели эти унылые дожди и серое безрадостное небо, навалившееся мокрой тяжестью холодных туч на плоские крыши высоток.

Открыв интернет, чтобы проверить почту, я с радостью отметил письмо от своего друга Александра Брасса, с которым дружил до переезда в Москву. Брасс был человеком, бесконечно влюбленным в горы, и все те, кто его знал по совместным многодневным походам, как правило, называли Сашу только по фамилии. Я с нетерпением ждал его писем, которые удивительным образом наполняли меня красотой снежных гор, залитых солнечным светом, оптимизмом и радостью, т.е. всем тем, чего мне так не хватало в этой серой суетной Москве. Он много путешествовал по Западному Тянь-Шаню, и поэтому не писал мне последние полгода.

Я с удовольствием прочитал его длинное письмо, в котором он предлагал совершить путешествие на плато Пулатхан, собираясь выйти в дорогу через месяц и, описывая трудности предыдущего похода, заканчивал свой рассказ следующим абзацем:

"Рассказать весь труд и всю прелесть похода невозможно, поэтому мечтаю о наших беседах за зеленым чаем высоко в горах, где-нибудь на одном из безлюдных скалистых хребтов. Ведь именно там, когда вершину окутывает густая ночь, человек может пережить счастье: ступать по Земле, но пребывать в космосе; беседовать со звездами, сознавая, что они понимают тебя лучше, чем кто-либо; целовать вольный ветер, который обнимал недоступные для тебя вершины и дружить с Луной. Только там, устремляя взор в космос, душа начинает рыдать потому, что чувствует близость иного, по настоящему родного и любимого мира, который она когда-то покинула, а, покинувши, - ослепла. Только там становится явным то чудесное, которое незримо, а сердце и ум в едином порыве к прекрасному живут любовью и благодарностью ко всему живому. Жду. Твой вечный и преданный друг".

Прочитав последние строки, я не мог найти себе места и дождаться момента, когда, закончив дела, я сяду в кресло Боинга и полечу навстречу Брассу, красоте снежных вершин и лучезарному солнечному свету.

В последние годы я все сильнее сознавал, что моя жизнь в Москве превращалась в однообразное чередование серых дней, напоминая своей монотонностью надоевшую привычку, которая лишала меня трезвой оценки относительно того, что есть - человеческое счастье, радость или жизнь. Я все больше и больше понимал, что давно не живу в гармонии со своими идеями, теряя время жизни в пустой суете бесконечного обустройства быта. В глубине своей души я восторгался Сашей Брассом и его жизненными принципами - он никогда не прогибался под этот мир и не предавал себя и своих идей.

Незаметно для меня, в приготовлениях к долгожданной встрече, пролетел месяц.
Я удобно расположился в комфортабельном кресле и, под нарастающий шум турбин, с замиранием сердца, наблюдал, как под белым крылом лайнера быстро уходит куда-то вниз ночной мегаполис, залитый голубым светом неоновых фонарей.

Где-то там, позади, в свете мигающих огней остался мокрый бетон взлетно-посадочных полос домодедовских авиалиний, а я летел в мой любимый, добрый и до боли знакомый город.

Я невольно вспоминал красавицу-Москву: золотые купола белокаменных храмов и волнующий с детства, торжественный бой её курантов, снежные вечерние метели и свет фешенебельных витрин, рекламные огни Нового Арбата и холодный мрамор музея Востока. В моей памяти всплывали гулкие переходы метро, где, подолгу переминаясь с ноги на ногу, я тупо толкался в многолико-безликой массе людей, чтобы добраться до ленты эскалатора, грохочущей старыми, давно изношенными подшипниками.

Наш белый лайнер летел на восток, а полная луна, ярко сияющая в синем ночном небе, всегда висела рядом, у самого кончика крыла. Задернув шторку иллюминатора, я с огромным удовлетворением отдался наплыву мыслей о завершенных делах прошедшего месяца, предстоящем походе с Брассом и обо всем том, что ждет меня впереди, пока незаметно для самого себя не провалился в глубокий сон.

Когда Боинг коснулся серой бетонной полосы своими каучуковыми колёсами и, притормаживая закрылками, задрожал, издавая сильный непонятный шум, я очнулся ото сна. Пассажиры хлопали в ладоши, выражая экипажу благодарность за мягкую посадку многотонной металлической машины. Посмотрев в иллюминатор, я увидел, как над ломаной полосой темнеющих гор светлеет желтая лента ясного предрассветного неба.

Здравствуй, Восток! Теперь я дома. На моем сердце было светло и спокойно.

Ташкент встретил меня атмосферой безмерного счастья, легкости и гостеприимства, заливая солнечным светом мою унылую московскую душу. Мне казалось, что только здесь, под его высоким лазурным небом, я снова начинаю жить. Пробуждающаяся радость жизни возрождала в моей уснувшей душе яркие краски давно забытых чувств. Боже мой, думал я, как жалко годы, прожитые под серым московским небом!

Через несколько дней, оформив, как гражданин России, временную регистрацию, я закончил последние приготовления к походу и сидел в вагоне старенькой электрички.

День первый

Мы с Брассом ехали в Газалкент - городок, уютно разместившийся в живописных предгорьях Тянь-Шаня, где, взяв такси, могли добраться до Чимгана, расположенного в 70 км к востоку от Ташкента.

Я смотрел в окно электрички и любовался изрезанными склонами гор, украшенных желтыми прямоугольниками полей; зеленеющими вдалеке рощами фруктовых садов; голубыми водами Чирчика и его сказочными изумрудными островами.

Узбекская девочка Несмотря на то, что все окна были открыты, а ветер свободно гулял по вагону, всё же мне очень хотелось окунуться в свежую прохладу горной реки, о чем я неоднократно выражался вслух. Брасс сидел напротив, делая вид, что меня не слышит и, прикрывая глаза от слепящего солнца, негодовал на детей, которые шумно спорили за его спиной. Что бы как-то их утихомирить, я предложил детям сфотографироваться и, достав фотоаппарат, навел объектив на девочку с большими глазами и множеством черных косичек.

Узбекские дети Эффект оказался неожиданно сильным: не только дети, но даже взрослые пассажиры вагона притихли. Сотни карих глаз увлеченно наблюдали за моим занятием, а малыши со всего вагона, один за другим, шумно и радостно подбегали ко мне, позируя перед объективом. Дети приходили в восторг, видя себя, на мониторе цифрового фотоаппарата. Электричка стучала колесами и, сильно хлопая железными дверями на остановках, поглощала в своей утробе таких разных и таких не похожих друг на друга людей. В основном, это были туристы с большими, повидавшими виды, рюкзаками; смуглая студенческая молодежь в белых рубашках, радостные дети и толстые пожилые женщины с тазами, в которых они везли товар, не проданный утренним базаром. В вагоне вкусно пахло чебуреками и самсой.

Темные пики гор, проступающие в голубом мареве полдневного зноя, завораживали меня, внушая своей величественностью сложное ощущение грозной, неумолимой, доброй и светлой силы. Электричка сбавила скорость и, медленно проезжая по железному мосту, загрохотала своими чугунными катками, заглушая веселый гам молодежи, смех детей и всеобщее оживление. Я посмотрел вниз и с изумлением увидел открывшуюся под нами пропасть, где, пенясь и кипя белоснежными водами, бурлил Чирчик, падая с высоты Паркентской ГЭС, тянувшейся слева от моста.

На станции Газалкент, где выходила основная масса пассажиров, нас дружно вынесло энергичным, как пчелиный рой, стремительным потоком людей, и мы очутились на бетонной платформе, среди добротных частных домов. Вся эта шумящая толпа, возвращающаяся в свой уютный, добрый городок, через минуту исчезла, а мы неожиданно оказались лицом к лицу с таксистом-таджиком, который ненавязчиво предложил довезти нас до туристического комплекса Чимган за две с половиной тысячи сумов за место. Это примерно составило полтора доллара с человека. От Чимгана начинался наш пеший многодневный маршрут на плато Пулатхан.

Пока таксист кружил по тенистым улицам Газалкента, я, удобно устроившись у окна, разглядывал огромные многовековые чинары, мелькающие за окном вдоль дороги. Их гладкие желтые стволы, украшенные мозаикой зеленоватых пятен, доставали до самого неба, укрывая маленький городок от жара полуденного солнца тенью своих исполинских крон.

Над деревянными заборами и каменными стенами дворов, скрывающих от любопытных глаз традиционно закрытый среднеазиатский уклад семейной жизни, висели тяжелые ветви фруктовых деревьев. В их тучной зелени чернели сливы, розовели на солнце желтые пушистые персики и набирали сочную сладость яблоки и груши, известные своими тонкими ароматами всему Ташкенту. На фоне синих гор вся эта яркая, пёстрая картина создавала в моей душе какую-то лёгкость, возвышенность и радостное желание слиться с красотой окружающих пейзажей.

Мы молча ехали в стареньком зеленом москвиче, который тяжело урчал и почти захлебывался на крутых подъемах и поворотах. В такие моменты мы с Брассом переглядывались, видя состояние честно отработавшего свой век железного трудяги. Несмотря ни на что, он привычно и уверенно, чисто по-советски, приближал нас к заветным высотам, на которых начинался наш пеший маршрут.

Мне хотелось прервать молчание, висевшее в салоне и немного растормошить Брасса, впавшего в состояние блаженства от созерцания горных красот.

- А вы знаете, - начал я, - что русское слово "козел" происходит от тюркского слова "газель"? И, если вы прислушаетесь, то поймете, что при произношении, - эти слова созвучны. Много ли в округе Газалкента горных коз и, что означает само название города? Наверное, - продолжал я, глядя на таксиста, - оно означает, богатый козами - "газель", город - "кент"?

Неожиданно воодушевившись, таксист заразительно рассмеялся, преображая своим эмоциональным ответом сонную атмосферу салона, безнадежно пропахшего бензином.

- Я слышал и другие версии, - со знанием дела начал таксист, - например, город поэтов, которые писали газели, но лично я против такой версии, ведь история нашего города не помнит ни одного из них. Да и вы не правы: слово "газель", быть может, тюркского происхождения, но "Газалкент" происходит не от тюркского слова "газель", а от арабского слова "газаль", что значит "воспевание красоты женщины или природы". Думаю, что лучше всего перевести это название, как город, рождающий в душе человека состояние любви и поэтического вдохновения. Уверен, что каждый житель нашего города в душе хоть немножечко - поэт, но только не все об этом говорят.

Конечно, газель - это, прежде всего, любовная песнь, исполняемая под аккомпанемент струнного инструмента, но очень часто любовная лирика газелей становилась лирикой философской. Кстати, - продолжал водитель-таджик, - газель - это не только одна из самых распространенных форм тюркской или персидской поэзии, которая чрезвычайно напряженно передает идеи суфийского миропонимания, противопоставляя влюбленное сердце поэта божественной красоте. Нельзя забывать, что именно газель явила собой рождение средневекового сонета в Европе.

Я смотрел на Брасса, понимая, что в его душе, так же, как и в моей, растет огромное уважение к этому смуглому пожилому человеку. Рустам, так звали водителя, на прекрасном русском языке долго и увлеченно рассказывал нам о культуре и истории народов Средней Азии. Мне было стыдно за себя, что я сразу не рассмотрел за азиатской внешностью сельского жителя образованную и интеллигентную душу, с познаниями, достойными самой высокой похвалы.

Мы подъезжали к Чимгану, сожалея о скором расставании с этим обычным, на первый взгляд, человеком, душа которого, так замечательна и прекрасна. Оплатив дорогу Рустаму, я предложил ему выпить вместе с нами крепкого зеленого чая в прохладной чайхане, стоящей рядом у дороги. Он уважительно и с большим достоинством согласился на моё предложение и мы шагнули в темный и просторный зал чайханы.

После недолгого чаепития, достав из кофра диктофон, я попросил его ещё раз прочесть газель Салмана:
    "О, ты, лицо которой, является звездой, украшающей мир!
    От благоухания аромата, исходящего от тебя, душа обретает спокойствие.
    О боже, какое изнурение быть вдали от волос твоих!
    Твои черные косы длинны, как ночь бедствий".
Напоследок мы обменялись адресами и номерами телефонов и, обнявшись по-братски, распрощались.

Когда зеленый москвич исчез из виду, я увидел подошедшего ко мне пожилого мужчину, который, твердо глядя мне в глаза, приветствовал нас, протягивая загорелую жилистую руку. Это был давний приятель Брасса, Дамир, с которым тридцать лет назад они вместе путешествовали по Кавказу.

Желая отметить свое семидесятилетие, Дамир планировал пройти в одиночку пятидневный маршрут от Чимгана до верховьев горной реки Кара-арча, что в переводе с узбекского, означает "черный можжевельник". Я очень удивился смелому решению этого спортивного на вид человека, т.к. слышал, что Кара-арча - излюбленное место медвежьих кормежек.

В прошлом Дамир был летчиком гражданской авиации, много занимался различными видами спорта и был чемпионом советской республики Узбекистан по вольной борьбе. Несмотря на свой возраст, Дамир жаждал серьезных физических нагрузок и не боялся трудностей похода. После скупых вопросов о планируемом нами походе на Пулатхан, он неожиданно изъявил желание идти вместе с нами. Конечно, мы с Брассом были очень рады, услышав о его намерении присоединиться к нам. Теперь нас было уже трое. Мы нашли друг друга для долгого, трудного и интересного пути.

Плато Пулатхан Мы стояли на высоте 1 500 метров над уровнем моря, у подножия величественного Чимгана, высота которого составляет 3 300 метров, и намечали путь по лучшим тропам, ведущих к нужному нам хребту. Я сделал несколько кадров Большого Чимгана и, закончив последние приготовления перед выходом, подтянул поясные ремни тяжелого рюкзака. Недолго помолчав перед началом пути, мы уверенно тронулись навстречу солнцу, которое слепило наши глаза, непривыкшие к такому яркому свету. Мы шли по берегам высохшего русла Чимган-сая, пока не дошли до тропы, которая вела нас к вершине центрального хребта Большого Чимгана. По ней мы начали крутой подъем. Свежие силы и впечатления, вызывавшие ещё два часа назад радостные чувства, быстро испарились. Обливаясь потом, мы медленно поднимались вверх по тропе, ползущей среди диких яблонь, желтых высохших колючек, попадавших то и дело в обувь, и огромных гранитных валунов, будто вырастающих из земли среди сухой блеклой травы.

Подниматься было утомительно, но очень интересно, наблюдая по мере подъема все новые пространства разноцветных горных гряд. На этих высотах линия горизонта становилась изогнутой, а пространство неба и земли приобретало форму полусферы. Поднявшись часа через три на высоту 2800 м, мы подошли к белым отвесным стенам Чимгана. Глядя на него с точки, на которой мы оказались, я начал сознавать всю красоту и грандиозность этого горного массива.

Немного передохнув на продуваемой всеми ветрами живописной площадке, мы начали спуск к верховьям горной реки Бельдерсай. Ледяные потоки Бельдерсая пополнялись водой чистых родников и тающими горными снегами. Нам хотелось разбить лагерь на его прохладном берегу до наступления темноты. На этом глинистом склоне не было ни одной пешеходной тропы, несмотря на то, что он весь был изрезан узенькими козьими тропками. Они тянулись среди желтых колючек параллельно друг другу и только иногда огибали красные гранитные глыбы, скатившиеся сверху. Начинало вечереть, а спуск становился всё более и более утомительным.

Мне приходилось иногда переступать, а иногда и перепрыгивать от одной козьей тропы к другой, отчего нагрузка на ноги становилась очень большой, учитывая вес рюкзака за моей спиной. Я чувствовал, как мои ноги, непривычные к такому длительному спуску, могли подкоситься в любой момент, гарантируя травму или, как минимум, болезненное падение.

К концу дня, сильно уставшие, мы подошли к сердитым потокам Бельдерсая и, наполнив фляги, стали жадно глотать его ледяную воду, непривычно обжигающую горло. Несмотря на то, что уходящее солнце окрасило вершины хребта в красный цвет, незаметно для всех нас в ущелье опустился мрак.

Плато Пулатхан Набрав сухих дров, мы развели большой костер, стараясь при свете его огней как можно быстрее разбить лагерь. В то время, пока я делал свои записи и фотографии первой ночевки, давая отдых ногам от тесной и горячей обуви, Брасс и Дамир готовили ужин.

Постепенно совсем стемнело, и ущелье затопила непроницаемая тьма. Красные языки костра взвивались вверх и в своей дикой шаманской пляске рождали на склонах ущелья причудливый театр пляшущих теней. Эта фантасмагория со своими беснующимися актерами гипнотически приковывала наше внимание и, засмотревшись на игру света в этой непроглядной тьме, мы невольно впадали в первобытный транс, временно забывая обо всем на свете. Черные горы, резко очерченные ломаной линией вершин, угрожающе нависали над нашим лагерем, создавая сильный контраст на бледной полоске желтоватого неба.

После сытного ужина, устав от жаркого солнца и трудного дневного перехода, мы уютно расположились на прохладном берегу Бельдер-сая и, лежа на спальных мешках, рассказывали друг другу весёлые туристские истории. Под вечный шум бурлящих ледяных потоков мы с восхищением созерцали жемчужные россыпи созвездий, висевших прямо над нами. Нам казалось, что в этом огромном мире нет никого, кроме нас, наших разговоров, шума реки и синего звездного неба. В этот вечер мы были по настоящему счастливы.

День второй

Мы проснулись очень рано, когда свежая прохлада горного утра ещё не успела испариться в лучах восходящего среднеазиатского солнца. Постепенно поднимаясь над отрогами Чимгана и, разгоняя утренний мрак ущелья, солнце прогревало отсыревшие за ночь трещины скал и серые валуны, зарывшиеся во влажном, холодном песке берегов. Не теряя времени, мы быстро развели костер и приготовили завтрак, после которого, собрав лагерь, тронулись в путь. Становилось очень жарко.

Мы шли вниз по течению Бельдерсая, перепрыгивая с валуна на валун, пока на левом склоне не увидели тропу, круто уходящую к самой вершине хребта. Начав восхождение, я старался не сбивать дыхание и всегда внимательно за этим следил. Когда ноги уставали от длительного непрекращающегося напряжения, я останавливался, давая себе передышку. Глядя на то, как легко и спокойно поднимаются Брасс и Дамир, я пытался не отставать от них, но годы, проведенные в Москве, говорили сами за себя глубоким учащенным дыханием.

Через два часа, обливаясь потом, мы поднялись на вершину хребта и, сбросив тяжелые рюкзаки, спрятались от зноя в тени старой большой арчи. Крона арчи шумела и, слегка раскачиваясь от дуновений легкого ветерка, расточала на нас мягкий неповторимый аромат можжевеловой хвои. Каменистое ущелье с ледяными хрустальными водами Бельдер-сая оставалось где-то далеко внизу, а слева возвышались белые стены Чимгана. Нас окружали голубоватые хребты, утопающие в ярком солнечном свете, и нам казалось, что весь мир залит счастьем и радостью.

После привала нам предстояло пройти, а точнее пробежать крутой сыпучий склон, чтобы добраться до гребня следующего хребта. Этот маршрут по склону Чимгана давал нам возможность достичь намеченной точки, не спускаясь в ущелья между хребтами, и сэкономить полдня тяжелого жаркого пути. Узенькая тропа, всего сантиметров десять в ширину, на сыпучем склоне из мелкого щебня, оказалась для меня неожиданно коварной.

Идти по такой тропе было невозможно, т.к. ноги тут же начинали соскальзывать вниз, утопая в мелком щебне, как в глубоком снегу. От этого я терял равновесие и садился на склон, чтобы не укатиться вниз метров на шестьсот, с риском изодрать в кровь своё лицо и руки. Сознавая всю сложность и скрытую опасность тропы, мы старались обмануть её, пробежав по склону как можно быстрее, чтобы коварная щебенка не поглотила наших ног.

С огромным и длительным напряжением мы успешно перебрались на хребет Четкумбель и, сбросив рюкзаки, распластались под палящим солнцем на ровной глинистой площадке среди скал. Жар, исходящий от раскаленных каменных плит, был такой силы, что мне казалось, будто мы находимся в финской сауне или же в духовке газовой плиты. Здесь негде было спрятаться от зноя и нам приходилось просто терпеть.

Решив сделать в этом месте привал, мы хотели немного перекусить, т.к. впереди, после небольшого спуска к саю Берката, начинался изнурительный многочасовой подъём, до перевала Тахта. Оставив Дамира для приготовления легкого обеда, мы с Брассом пошли по тропе, которая тянулась по гребню Четкумбеля. Тропа вела нас к наскальным рисункам первобытных охотников.

Петроглифы на плато Пулатхан Я много слышал об этом месте, хранящем древнее наскальное творчество, но только теперь впервые увидел выбитые на синевато-черных разломах скал эти необычные и по-своему симпатичные фигурки животных. Переходя от скалы к скале, рисунки которых имели одну и ту же тематику - охоты хищников на стадо горных козлов, я пытался найти изображение человека-охотника.

Вскоре я понял, что здесь нет, да и не может быть изображения человека, а все моё исследование в этом направлении рано или поздно закончится ничем. Только через некоторое время, перебрав в памяти все прочитанное о наскальном искусстве древних, я ответил себе на этот вопрос, засевший в моей душе, подобно занозе.

Окружающий мир, вспоминал я, представлялся древнему человеку целостным, в котором не было деления на мир внутренний и мир внешний. Природа являлась тем зеркалом, в котором, не сознавая этого, он находил отражение самого себя, поэтому и животное в восприятии древнего человека выступало не только в роли равноправного партнера в борьбе за существование, но и являлось выразителем душевно-телесных качеств охотника. Таким образом, изображая зверя, он изображал какую-то часть самого себя.

Зная, что определение точного возраста наскальных рисунков - задача непростая даже для специалистов, все же приблизительно можно было сказать, что их возраст - не менее двух - двух с половиной тысяч лет. Я никогда не предполагал, что в произведениях первобытного искусства может быть столько чарующей эстетики, гармонии и даже какой-то магической силы. Мне хотелось бесконечно долго рассматривать эти рисунки и, наслаждаясь ими, напитываться первобытным пониманием мира, силой и красотой.

Через некоторое время я начал сознавать, что гипнотическое очарование рисунками происходило от сквозящего в них великого напряжения дикой жизни, явно выраженной темой борьбы двух начал - зла и добра, хищника и жертвы. Великое противоборство этих сил легло в основу скифского миропонимания, выразившись сценами терзания в древнем искусстве Центральной Азии.

Глубокое удовлетворение наполняло моё сердце, наверное, оттого, что не где-то в книге, а наяву, в жизни, прикасаясь к каменной древности, я увидел сцены вечного противоборства этих сил, утверждающих жизнь в мироздании.

За вкусным обедом мы все вместе обсуждали волновавшие нас вопросы выбора первобытными художниками места для своего наскального творчества, а также видов животных, изображенных в сценах охоты. По нашему мнению, это место ничем примечательным не отличалось от множества подобных мест на хребте Четкумбель.

После длительного подъема, утомленные зноем и восхождением, мы оказались на вершине, похожей своими стенами на древнюю крепость. Солнце, висевшее в это время дня над западными хребтами, заметно поостыло. Я сбросил рюкзак и сразу почувствовал, как мерзнет моя спина, мокрая от пота. Перевал Тахта, рядом с которым мы оказались, был известен сильными ветрами в вечернее и утреннее время суток.

Данияр - директор краеведческого музея в селе Чахчам Неожиданно для всех нас из-за скального поворота нам навстречу вышла дружная семья. Данияр, так звали отца семейства, со своими сыновьями вели трех ишачков и молодого коня, навьюченных тюками лечебных трав. Они были родом из горного казахского селения Чахчам, расположенного недалеко от города Газалкента. За короткое время нашего знакомства Данияр рассказал, что он является создателем и директором краеведческого музея в своем селении. Я много слышал об этом уникальном музее и его легендарном создателе, Данияре. Мне давно хотелось посетить этот музей и вот, - жизнь неожиданно подарила мне встречу с этим тонким и чрезвычайно эрудированным человеком.

Многие иностранцы приезжают в Чахчам, чтобы пожить в гостях у Данияра, коротая неспешное течение азиатской жизни за разговорами по вопросам истории, медицины, биологии, ботаники, этнологии. Многие поправляют здесь своё здоровье на настоях тянь-шаньских трав, ведь недаром лекари признают, что тянь-шаньские травы более насыщенны целебной силой, нежели алтайские.

Данияр немного рассказал нам о своем родном селении: истории возникновении Чахчама, его жителях и о казахском роде, представляющем всё население этого кишлака.

- Мужчины Чахчама, - говорил Данияр, - женятся только на девушках из других селений, т.к. моему роду уже более тысячи лет. Приезжайте к нам в гости, тогда я вам расскажу много полезного и интересного о нашем необыкновенном крае.

Он очень тепло и искренне начал приглашать нас в гости, и мы с радостью согласились на его предложение приехать в Чахчам в октябре.

Никогда не думал, что жизнь сведёт меня с этим легендарным человеком где-то на узких горных тропах тянь-шаньских хребтов. К сожалению, наша симпатичная беседа продолжалась недолго: Данияр торопился отправиться дальше в путь. Караван, нагруженный незаменимыми лекарственными травами, должен был вернуться в родной Чахчам до наступления темноты.

Мы пожелали Данияру легкой дороги и, распрощавшись, продолжили свой путь. Теперь тропа вела нас не вверх, а плавно опускалась все ниже и ниже, пока мы не оказались на обдуваемом всеми ветрами перевале Тахта. В переводе с узбекского, слово "тахта" дословно означает "доска" или же имеет значение досчатой площадки, предназначенной для отдыха.

Здесь мы увидели белую пастушью палатку, у которой был привязан ещё совсем юный, пушистый ишачок, вызывавший всем своим видом огромную симпатию и нежность. Через секунду на нас обрушился оглушительный лай пастушьих собак, которые в стае могли быть достаточно опасными для любого незнакомого им человека, проходившего мимо летника.

Мальчик, трепавший за ухо серого щенка, сидя у палатки, завидев нас, радостно устремился навстречу. Резко прикрикнув на собак, отчего они мгновенно успокоились, понимая, что от них требует их маленький, но властный хозяин, мальчик подошел к нам.

- Ассолом алейкум, здравствуйте! - звонко и мелодично прозвучал голос мальчика на шипящем горном ветру.

Мне показалось, что его приветствие, проникшее песней в моё сердце, было рождено в душе зрелого и благородного человека. Мы поздоровались с ним и между нами завязалась душевная беседа. Мальчик-пастушок не старался нам понравиться, но его радостное гостеприимство, лучащееся из его детской души, обезоруживающая простота, с которой он отвечал на все наши вопросы, моментально подкупила всех нас. Мальчика звали Ахатбек.

Я устремил взор к горизонту, где в серой дымке наступающего вечера впервые видел плато Пулатхан. Невольно восторгаясь его необычным для этих мест ландшафтом, я засмотрелся на серые, почти отвесные стены, рисуя в своем воображении исторические картины его пустынных, выжженных солнцем пространств. Мне хотелось запечатлеть Пулатхан, а для этого нужно было торопиться. Очертания плато постепенно таяли по мере того, как красный диск вечернего солнца опускался все ниже и ниже. Пастушок Ахатбек Зная, что местные дети очень любят фотографироваться, я решил сделать Ахатбеку что-нибудь приятное и запоминающееся, предложив ему встать на фоне этого плато. Мне не пришлось его долго уговаривать и, видя удовольствие на лице Ахатбека, я пообещал привезти ему фотографию когда-нибудь в следующий раз.

Ахатбек с гордостью нам рассказывал, что он перешел в третий класс, а на лето поехал в высокогорье помогать своему деду пасти овец. Всем своим видом он хотел показать, что уже достаточно взрослый, иначе бы дедушка не взял его с собой в горы, где медведи и волки часто нападают на отары овец.

Через некоторое время к нам подошел высокий статный мужчина, по взгляду и рукопожатию которого я понял, что Оманбай, так звали этого пастуха-киргиза, - человек сильный, выносливый и бесстрашный. Он взял внука с собой на горные пастбища, чтобы ему, т.е. Оманбаю, было веселее коротать время, ведь в этих местах не часто встретишь собеседника, с которым вдоволь наговоришься за пиалой крепкого зеленого чая, настоянного на душистом чабреце и бессмертнике.

Пастух Оманбай За недолгой беседой Оманбай спешил поделиться с нами, как к ним повадился медведь, который пытался задрать нескольких овец из отары. Бесстрашный вожак их небольшой собачьей стаи неоднократно отгонял медведя от стада, пока не столкнулся с ним не на жизнь, а на смерть. Когда медведь в очередной раз подкрался к овцам, отважный пес подстерег его, и, пытаясь проучить дикого зверя, сцепился с ним в смертельной схватке. На сильный переполох, поднявшийся в отаре овец, медвежье рычание и лязганье челюстей, похожих на звук стального капкана, поспешил Оманбай, его бесстрашный внук и стая сторожевых собак. Медведь, почуяв опасность, успел уйти, скрывшись во тьме бездонного ущелья, но с тех пор больше никогда не появлялся в этих местах и не тревожил отару овец ночными вылазками. Смелый пес отделался прокушенным надбровьем и глубокой раной меж ребер, нанесенной острыми когтями медведя.

Пастух Оманбай Пока мы слушали рассказ пастуха, собаки, расположившиеся вокруг нас, пристально вглядывались в глаза своего хозяина и, будто понимая человеческую речь, вели себя тихо. Окинув взглядом собачью стаю, Оманбай продолжал, - несмотря на эти раны, пес быстро поправился, и теперь - это мой незаменимый помощник, которого уважает вся стая, мы с Ахатбеком и каждый человек, который у нас гостит.

Я обернулся, чтобы посмотреть на этого отважного пса и поймал на себе его спокойный и благодарный взгляд.

- Видишь, - засмеялся Оманбай, - всё понимает!

Достав из рюкзака сладких сухарей, я угостил собак, которые давно ждали от нас чего-нибудь вкусного и, потрепав вожака за ухом, взвалил рюкзак на спину. Оманбай долго уговаривал, чтобы мы остались на ночь в их небольшой пастушьей палатке, но, убедив его, что нам лучше идти, мы тронулись дальше. Пройдя двести метров, я обернулся назад, чтобы помахать рукой Ахатбеку, но, увидев только вожака, провожавшего меня своим гордым и внимательным взглядом, понял, что мальчик с дедом пошли собирать хворост для ночного костра.

Выйдя через некоторое время на подходящую площадку для ночевки и, сбросив рюкзаки, мы стали торопливо разбивать лагерь, пока ночь не успела накрыть нас своей непроглядной тьмой.

У нас совершенно не было воды и мы пошли к роднику, о котором нам рассказал Ахатбек. Источник, к которому предстояло спуститься мне и Брассу, был достаточно далеко от места нашей стоянки. Спускаясь по скользким песчаным тропам, мы торопились, часто падали и гремели металлическими крышками котелков, надеясь успеть вернуться в лагерь до темноты.

Подойдя к лагерю, я заворожено засмотрелся на Пулатхан, который представлял собою грандиозное зрелище. Ни одна фотография не в состоянии передать ощущение неизведанности, которое вызывает это плато сквозь вечернюю мглу. Его отвесные серые стены, на выступах которых еле виднелись зеленые пирамиды арчовых крон, резко обрывались, пропадая в бездонной тьме.

Плато Пулатхан Я сел у костра и, глядя в темнеющую даль, стал наблюдать, как исчезали далекие горные хребты, теряя свои очертания на гаснущем красноватом горизонте. Тьма, как густое чернило, заполняла собой пространство глубоких ущелий, разделявших Пулатхан от перевала Тахта. Медленно поднимаясь всё выше и выше, она подползала к нашей маленькой, уютной палатке, подобно зверю, крадущемуся к добыче.

Мы сытно поужинали и, неторопливо беседуя, ждали, пока настоится зеленый чай на душистых корнях радиолы розовой, подаренной нам пастухом Оманбаем. Сильный ветер быстро успокоился с наступлением ночи, но, незаметно продрогнув, мы решили одеться в теплые вещи, чтобы продолжить беседы под звездным небом.

Нам казалось, что мы очутились в каком-то заброшенном уголке вселенной, отчего на душе, чувствующей свою неприкаянность в этом чуждом ей мире, становилось холодно, одиноко и неуютно. Хотелось быстрее забраться в палатку, и, забывшись сном в теплом уюте спального мешка, освободиться от этой вселенской забытости и покинутости. В пугающей черноте ночи, где-то далеко-далеко от нашего лагеря, я увидел одиноко мерцающий огонек. Наверное, подумал я, у этого далекого костра сейчас звучит незамысловатый, но поучительный рассказ Оманбая о жизни благородных людей, отважных подвигах героев, который молчаливо слушают, внимая каждому слову, его внук Ахатбек и бесстрашный пёс по кличке Вожак.

Я посмотрел вверх, и яркий рожок молодого месяца, появившийся на синеющем полотне ночного неба, напомнил мне восточную сказку из далекого счастливого детства.

День третий

Плато Пулатхан Следующее утро неприветливо встретило нас сильным непрекращающимся ветром. Я вышел из палатки и увидел, что горы с восточной стороны, бесконечно чередующиеся своими темными хребтами, как-будто бы повисли в ультрафиолетовом пространстве утреннего солнца. В голубоватой дымке они казались воздушными, подобно тучам или облакам, проплывающим под крылом пассажирского лайнера. Солнце поднималось всё выше и выше, а контрасты окружающего мира становились все жестче и жестче.

Мы собрали лагерь и, поблагодарив горы за удобное, ровное место стоянки и спокойный ночлег, двинулись по солнечному склону хребта. Наш сегодняшний путь начинался с достаточно крутого подъема и, глядя на тропу, вьющуюся передо мной, я старался не отставать от мелькающих перед моим носом белых кроссовок Брасса.

Мы продолжали путь по склону и, когда прекращались упругие натиски прохладного утреннего ветра, то нам сразу становилось невыносимо жарко. Обливаясь потом, разъедающим глаза, мы мечтали быстрее спуститься к живительным и прохладным берегам Кара-арчи, до встречи с которой было не менее шести часов жаркого утомительного пути. Тропа шла по крутой осыпи, состоящей из среднего и мелкого щебня. Далеко-далеко внизу, на сером фоне склона, зеленели пятна арчи и барбариса, обрамляющих узкую извилистую ленту вожделенной реки.

Куски щебня, летящие из-под наших ног вниз по склону, порождали оползни, которые долго шипели где-то сзади, за моей спиной. Глаза, уставшие от ослепительного солнца, серый однообразный склон и монотонное механическое движение - всё это гипнотически усыпляло сознание и тогда казалось, что тропа сама скользила под твоими ногами и, стремительно набрав скорость, внезапно уклонялась в сторону. В такие моменты мне становилось страшно, а сердце начинало бешено колотиться от одной только мысли, - соскользнуть в это бездонное пространство, заполненное утренней дымкой и солнечным светом. Остановившись, я восстанавливал потерянное равновесие и усилием воли освобождался от иллюзорной власти опасной тропы.

Мы медленно и тяжело поднимались на вершину хребта Мингжилки, где пролегал дальнейший маршрут на плато Пулатхан. Добравшись до вершины хребта, мы решили сделать привал и насладиться невыразимой красотой открывающихся видов. Огромное открытое пространство рождало в нас ощущение легкости, свободы и безмерного счастья. Радость, ликующая в наших сердцах, безудержно вырывалась из каждого смехом, песней или просто криками, которые тут же бесследно пропадали, уносимые лёгким ветерком, ласкающим выжженную растительность этих вершин. Отсюда хорошо просматривалась приграничная территория Киргизии, утопающая в зелени душистых арчовников; Чаткальский заповедник, манящий красотой дикой природы, и высокие голубоватые хребты, отделяющие нас от плодородной Ферганской долины.

Здесь были изображены  непонятные мне символы и схемы, выбитые крупными точками, составляющими жирные сплошные линии Пройдя по хребту ещё немного, мы увидели разрушенную первобытную крепость, от которой остались только стены, заросшие зеленой колючкой. Они были выложены из черно-серых камней и напоминали собой то, что осталось от коридора и небольшого квадратного зала, метров пять по диагонали. Обойдя крепость со всех сторон, я увидел, что все камни, лежащие в радиусе ста метров, были покрыты бесчисленным количеством наскальных рисунков, которые четко проступали на их черном пустынном загаре. Они несколько отличались от рисунков, встреченных нами день назад, на хребте Четкумбель. Здесь были изображены не только козлы или другие животные, но непонятные мне символы и схемы, выбитые крупными точками, составляющими жирные сплошные линии.

Становилось невыносимо жарко, и мы решили, не задерживаясь долго у крепости, тронуться в путь и поскорее добраться до тропы, круто обрывающейся к прохладным берегам Кара-арчи.

Через три часа утомительного спуска, мы вышли к зелёному каменистому берегу небольшой горной речки. Это было верховье реки Кара-арчи, которая весело бежала по камням, как по ступенькам и, несмотря на август месяц, на её гранитных берегах лежали тяжелые пласты мокрого снега. Он таял под лучами палящего среднеазиатского солнца, стекая тонкими хрустальными ручейками в её бурные потоки.

Запахи весны и талого снега, бодрящая прохлада ущелья, все это бередило мою душу смутными противоречивыми чувствами, пробуждая во мне какую-то звериную, первобытную силу. Уставший после тяжелых переходов организм быстро восстанавливался, наполняясь всепобеждающей жаждой действовать и жить. Душа страстно хотела чего-то сильного и прекрасного и, возрождая устремления юношеских лет, непреодолимо желала любви, безрассудной дерзости и возвышенной красоты женского тела, так сладко пьянящей наш рациональный мужской ум.

Только здесь я начал впервые сознавать священное благоговение перед суровой красотой гор и уважение к трудностям похода, которые приносили с собою радость по мере их преодоления.

Несмотря на то, что солнце стояло ещё высоко, мы решили сделать здесь остановку до следующего утра, и, расчистив площадку от камней, расположились в трех метрах от огромной глыбы мокрого спрессованного снега. Прохладная влага, мягкий микроклимат и воздух, несущий аромат молодого дудника, расположили нас к мечтательности и ничего неделанию. Под вечный шум воды мы вели неспешные разговоры, шутили и смеялись, а затем готовили ужин на душистых арчовых дровах.

С наступлением сумерек незаметно поднявшийся ветер вкрадчиво зашумел в плотных кронах арчовника, раскачивая из стороны в сторону кусты барбариса с его сочной изумрудной листвой. Живописное ущелье неожиданно для всех нас стало тревожным и даже каким то угрожающе-зловещим.

Зная, что река Кара-арча - это идиллия медвежьего мира, где медведи-самцы лакомятся диким мёдом, ежевикой и яблоками, а медведицы воспитывают своих малышей, я поймал себя на мысли, что с наступлением сумерек, мне стало жутковато отходить от лагеря и собирать на медвежьих тропах арчовые дрова для ночного костра. Часто поглядывая по сторонам, я боязливо присматривался к чернеющим вдалеке кустам, огромным валунам и кронам арчовника, где, как мне казалось, мог притаиться толстолапый хозяин тянь-шаньских гор.

Большая медведица Опустилась ночь, и синяя полоска неба над ущельем украсилась яркой россыпью звезд. Утопая в сухом аромате арчовых веток, мы расположились вокруг костра и, негромко беседуя, наслаждались душистым чаем, печеньем и конфетами. Длинные желто-красные языки пламени взвивались к небу и, подобно быстрым саблям и мечам, рассекали черное полотно окружающего нас мира.

Обгоревшие на солнце и разогретые жаром костра, лица моих друзей стали ярко красными и казались живыми раскаленными головешками из мультфильма. От этого мне становилось смешно и я, сдерживая улыбку, отворачивался в сторону. В такие минуты я всматривался в темноту ущелья, в надежде хотя бы раз в своей жизни увидеть, а если повезет, и сфотографировать, тянь-шаньского белокоготного медведя в дикой ночной природе.

День четвёртый

Утро на Кара-арче нам показалось просто волшебным. Мягкое солнце, прохладный ветерок и ледяная вода заряжали нас отличным настроением и бодростью. Нам предстоял день - самый трудный и сложный на протяжении всего похода. Перед нами было пять часов преодоления крутого изнурительного подъема, который мы должны были завершить примерно к полудню или чуть позже, а затем, до наступления ночи, успеть добраться до родника на самом плато Пулатхан. Мы быстро позавтракали и, собрав лагерь, тронулись в путь по крутому склону, не имеющему троп.

Через шесть часов, измотанные тяжелейшим подъемом и пеклом, мы поняли, что, побывав в аду, выбрались на один из хребтов, который должен нас привести к перевалу, где начинается Дарваза-Пулатхан. В дословном переводе с узбекского языка "Дарваза-Пулатхан" означает "ворота на плато Пулатхан". Это был единственный проход на легендарное и труднодоступное плато.

Здесь, на вершине этого хребта, мы должны были выйти на тропу, по которой, пройдя через Дарваза-Пулатхан, пересечь само плато и к вечеру достичь нашей цели - крепостной стены и источника родниковой воды. Ночевать, не достигнув плато, было нежелательно, т.к. ближайший источник воды находился только там, на плато, но не пересох ли он в это время года? Допуская подобные мысли, мне сразу становилось не по себе, ибо найти источник, если он иссяк, мы могли бы только через сутки. В наших рюкзаках был минимальный запас воды, которого хватало, в лучшем случае, только до вечера. Мы не брали лишнего в дорогу, т.к. крутые спуски и длительные затяжные подъемы с рюкзаками весом 25 кг нас сильно выматывали.

Через два часа мы были на перевале, слева от которого лежало глубокое темное ущелье, где по каменистому дну, извиваясь между скалами, сердито шумели ледяные воды Кара-арчи, а справа желтело, дремлющее от зноя, урочище Майдантал. Здесь начинался узкий каменный коридор, называемый Дарваза-Пулатхан, который круто поднимался на плато, по его правой стене. С правой стороны ступени коридора были отделены от бездонной пропасти низкой полуметровой стеной, каменные куски которой напоминали сломанные зубы великана.

Передохнув на горячем песке и глотнув теплой воды из фляги, мы начали подниматься по большим каменным ступеням Дарваза-Пулатхан. Иногда правая стена коридора зияла проломами, разверзая перед моими уставшими ногами бесконечные дали, в голубоватой дымке которых таяли ломаные очертания седых хребтов. На таких участках я всеми силами старался сохранять равновесие и, придерживаясь левой стены рукой, отводил взгляд в сторону, чтобы чудовищная глубина, неумолимо тянущая вниз, не вызывала гипнотического страха и головокружения.

Поднявшись на плато, мы решили насладиться красотой тянувшихся с востока на запад горных гряд Тянь-Шаня, синевой неба, а вернее, глубиной космоса, в котором мы оказались. Это переживание невозможно описать словами, пока сам человек, оказавшись на Пулатхане, не переживет этого великого и удивительного чувства слияния с космосом.

Плато Пулатхан Мы шли по Пулатхану и с высоты его пустынных пейзажей горные хребты, тающие в дымке небесной сферы, казались нарисованными акварелью на прозрачном листе кальки. Я вглядывался в его серые отвесные стены, всё более сознавая не только высоту этого горного массива, но и его величественные размеры. Мою душу переполняло уважение к самому плато, как к мудрому, доброму гигантскому существу, рожденному многие миллионы лет назад самой Матерью-Землёй. Теряя соизмеримость времени и пространства, мне казалось, что, подобно каменному исполину из сказки, по спине которого мы шагали, Пулатхан несет нас уже целую вечность в бездонной небесной сфере, окруженной звездами, солнцем и хребтами.

Плато Пулатхан Орлы величественно парили над ущельями, в стороне от плато, и, зорко высматривая добычу, плавно скользили между серыми выступами скал. Я наблюдал, как эти гордые птицы без единого взмаха своих огромных крыльев теряли высоту и, медленно превращаясь в точку, исчезали из поля моего зрения.

Мириады кузнечиков различных размеров и окрасов разлетались из-под наших ног, ступающих по заросшим тропам Пулатхана, а сурки мензбира, завидев нашу группу, юрко прятались в своих норках. Лисы, будто неожиданно возникающие на нашем пути, любопытно и внимательно изучали нас хитрыми глазами и, принюхиваясь, смешно подергивали своими черными влажными носиками, пока не пускались наутек, исчезая в желтом колючем кустарнике. Высоко подпрыгивая, они весело размахивали своими рыжими пушистыми хвостами, как будто бы прощались с нами, обещая скорые встречи под ясной вечерней луной.

Всю дорогу, пока мы двигались по пологим тропам Пулатхана, за нами неотступно следили грифы, висевшие в голубом небе, словно бездушные чучела на потолке зоологического музея. Казалось, они так и ждали, когда один из нас, потеряв последние силы, бездыханно упадет на горячей безлюдной тропе, знаменуя долгожданное сытное пиршество этих лысоголовых птиц.

Я неоднократно отмечал про себя, что здесь был совершенно иной мир, непохожий на то, что мне доводилось видеть раньше. Пулатхан резко отличался не только своими особыми марсианскими ландшафтами или неповторимыми оттенками заката; главное, он отличался пространством, насыщенным чувством абсолютного бесстрашия и, невыразимым никаким человеческим языком, ощущением неземной свободы. Пожалуй, это всё, что можно было сказать о моём первом знакомстве с ним.

Пройдя до конца плато и сбросив рюкзак у стены, построенной когда-то воинами Пулатхана, я упал в изнеможении рядом с лежащим на каменной плите Брассом. Через десять минут к нам подошел Дамир, который своим мужеством и выносливостью вызывал во мне глубочайшее уважение на всем протяжении похода. Я поздравил его с достижением цели маршрута, ведь мало кому в таком возрасте удавалось добраться до этого плато.

Через некоторое время, когда солнце коснулось ломаной линии хребтов, окрашивая в красный цвет полоску неба на западе; ветер, гуляющий по плато, напомнил нам о себе свежей вечерней прохладой. Немного продрогнув, я решил подняться с остывшей каменной плиты и, взяв чайник, котелок и две фляги, побрел за водой к роднику. На наше счастье, родник не пересох, и я, тяжело опустившись на колено, начал жадно глотать воду, непрестанно черпая её ладонями.

Наполняясь силой и радостью, я чувствовал, как с каждым глотком прохладной чистой влаги по моему уставшему телу растекается жизнь. Боже мой, думал я, какое наслаждение - вдоволь напиться холодной воды из родника после трудного, жаркого дня! Продолжая свои рассуждения, сидя у источника, я спрашивал себя, - много ли нужно человеку для счастья? Зная, что нашел ответ в своей душе, я устало, но радостно отвечал самому себе, - вдоволь чистой воды, немного простой сытной пищи, любви прекрасной женщины, но главное - красоты неба и гор!

Наполнив водой чайник, котелок и фляги, я побрел обратно, еле передвигая ногами от невероятной усталости. Солнце заходило за хребты и на Пулатхан постепенно опускался прохладный горный вечер. Подойдя к лагерю, я увидел, как Брасс, установив палатку, разводил костер из сухих низкорослых кустов полыни, которая росла здесь в изобилии. Нужно сказать, что на Пулатхане нет другого топлива, нежели эти душистые кустики, сбором которых занимался Дамир, пообещав устроить большой ночной костер.

Плато Пулатхан Я присел на камень у жаркого огня и, обратив взгляд на запад, увидел, как меркнущий свет заката мягко падал на живописные склоны Реваштэ, отчего снега, покрывающие её вершину, казались прозрачными, будто сделанными из тонкого стекла. Пики хребтов, окружающих плато со всех четырех сторон, утонули в сизой вечерней мгле. Под коричневым небом, на котором проступили первые бледные звездочки, они походили на призрачных великанов из сказки, стороживших своим устрашающе-мрачным видом тайны, легенды и неземной покой Пулатхана. Вечерние виды пустынных пейзажей и необычные краски уходящего дня приковывали к себе наше внимание, вызывая восхищение своей нереальностью.

Когда солнце зашло за хребет Мингжилки, стало быстро темнеть. Космос, опустившийся на Пулатхан, накрыл нас черным, будто бархат, покрывалом, на котором, подобно лампам, ярко сияли крупные звезды. Месяц во всей своей фантастичности висел над горами в западной части неба и, мягко освещая плато, давал нам возможность обходиться без туристических фонарей. Постепенно черные тени становились всё короче, и мне казалось, что мы плывём в неизведанных уголках вселенной на какой-то таинственной планете, так мало похожей на нашу родную, привычную для всех нас Землю. Только в этот момент я начал понимать слова Брасса, когда он говорил, что ночью на Пулатхане, ступая по Земле, мы будем двигаться в космосе. Теперь я знал, что эти слова не были его шуткой, выдумкой или преувеличением.

Я отметил, что с заходом солнца на плато опускался новый, неведомый нам ночной мир, который постоянно менял фантастические декорации тянь-шаньских хребтов. Никогда не мог себе представить, что Земля может быть такой уютной, таинственной и, в то же время, такой далекой и незнакомой.

Постепенно прохладный ветер совершенно стих, и мы почувствовали всю прелесть южной ночи. Исследуя плато под светом месяца и звезд, я дошел до его края, за которым начиналась черная пропасть глубиной в 1200 метров. Абсолютно не ощущая страха, я сел на каменную плиту, нависающую над бездной, пытаясь запечатлеть в своей памяти названия окружавших плато, хребтов.

Неожиданно для себя я увидел другую жизнь, где великое разнообразие индивидуальностей, бесконечно ценных, в своей непохожести друг на друга, поразило меня. Все стало живым не в научном или бытовом понимании, а в каком-то чудесном видении, где незаметные для обычного человеческого ума явления или предметы, будь-то: человек, родник, куст полыни, ветер или звезда раскрывали перед моими глазами абсолютную неповторимость и совершенство своих душ. Ценность и значимость всех форм жизни, в том числе и моей, были равнозначными. Я по праву занимал такое же положение в этом мире, как и любое другое живое существо, невзрачная травинка или незаметный серый камушек. В этом состоянии мне хотелось только одного - бесконечно любить этот удивительный и загадочный мир.

Поев, мы долго лежали у жаркого костра и молча смотрели на звезды, которые рассыпались по ночному небу, как белый жемчуг по черному бархату. Нам казалось, что мы плыли на большом плоту, дрейфующем в темных безбрежных просторах океана, где вздымающиеся, подобно штормовым волнам, хребты, пытались накрыть наш лагерь многотонной тяжестью соленой ночной воды.

Когда красные языки пламени стали угасать, отплясав на сухой полыни, свой неумолимо-беспощадный танец, мы побрели к палатке и, упав на спальные мешки, уснули "мертвым сном".

День пятый

Я проснулся, когда круглый лик солнца, радостно улыбаясь всему на свете, поднялся над серыми вершинами Пскемского хребта. Солнце, щедро изливая золото утреннего света, тщательно прорисовывало изломы тянь-шаньских гряд, отчего остывшие за ночь мрачные ущелья и холодные гранитные скалы становились добрее и гостеприимнее. Стараясь не потревожить Дамира и Брасса, я выбрался наружу и, зачарованный красотой горного утра, направился к ровной каменистой площадке на краю плато. Где-то далеко внизу, под моими ногами, бежали воды ледяного Ак-булака, которые вымывали и точили долгими тысячелетиями неприступный гранит монолитных стен Пулатхана. Я сел на краю пропасти и, жмурясь от яркого солнечного света, представил прохладную темноту каменных коридоров, сотворенных неустанной работой стремительного потока. Мне очень хотелось побывать в коварных лабиринтах и таинственных пещерах подножия Пулатхана, исследуя их тайны, скрытые от человеческих глаз, в течение веков. Я решил, что обязательно этим займусь, в один из следующих моих походов к подножию плато.

Здесь я заметил, как на краю пропасти возникла небольшая группа горных коз. Ежедневно поднимаясь к роднику, они никак не ожидали встречи со мной в это радостное солнечное утро. Завидев меня, они быстро исчезли из поля моего зрения, скрывшись за краем обрыва. Подбежав к месту, где они только, что стояли, я лег на живот, чтобы посмотреть на эту дружную ватагу, которая стремительно спускалась вниз, проворно перескакивая по узким и скользким уступам отвесных стен, нависающих над тысячеметровой бездной.

Плато Пулатхан Пока солнце не взошло высоко над пустынными равнинами Пулатхана и не растопило своим зноем утренней прохлады, нужно было успеть приготовить завтрак. Дойдя до родника, я набрал воды для утреннего чая и, присев на гранитную глыбу, зачаровано созерцал серо-голубые гряды Тянь-Шаня, обласканные мягким радостным светом утреннего солнца. Картины менялись так быстро, а краски были так свежи и неповторимы каждый момент, что я не переставал восторгаться природной игрой света и тени. Обернувшись, я увидел Дамира и Брасса, которые, сидя на краю обрыва, изучали карту близлежащих хребтов, пытаясь запечатлеть их на пленке фотоаппарата.

Поднявшись на одну из невысоких скальных вершин, с высоты которой можно было лучше рассмотреть плато, я отметил, что по типу растительности Пулатхан является полынной пустыней. Полынь служит не только источником топлива для пастухов, приходящих на плато, но и замечательным кормом для скота. Весной и осенью она не так горька, ибо содержит незначительное количество эфирных масел. На полынных пастбищах скот быстро набирает "плотный жир", который очень медленно расходуется в холодное время года. Более того, полынь является хорошим глистогонным средством, способствуя увеличению массы скота.

Я слышал много интересного и необычного о Пулатхане. Мне хотелось познакомиться с ним поближе, чтобы развеять иллюзии и фантазии тех посетителей плато, которые были здесь прежде меня. Некто говорил, что Пулатхан - это среднеазиатская Шамбала, замечая за собой взрыв творческих способностей после его посещения; другие пытались убедить меня, что Пулатхан - посадочная площадка для НЛО; кто-то видел на Пулатхане призрак девушки, погибшей от несчастной любви, или слышал музыку средневековья, тихо звучащей на плато в вязкой темноте азиатской ночи.

Само плато, площадью в двадцать квадратных километров, на высоте 2800 метров над уровнем моря, разделено на две части узким перешейком, который является условной границей, разделяющей Большой и Малый Пулатхан. Малый Пулатхан имеет угол возвышения таким образом, что его восточная оконечность выше основной плоскости Большого Пулатхана примерно на тридцать метров. Этот перешеек перегорожен невысокой полуразрушенной стеной, основательно выложенной из камня несколько веков назад слугами хана Пулата. Согласно легенде, именно здесь, у этой стены, хан Пулат со своими воинами отчаянно сражался с врагом, сдерживая его стремительный напор, пока его супруга с детьми не скрылась в пещере.

Зная место расположения пещеры, мы спустились на маленькую площадку, которая висела над пропастью, прилепившись к отвесной стене Малого Пулатхана. Я подошел к самому краю площадки и попытался посмотреть вниз, придерживаясь рукой за выступ скалы, чтобы не потерять равновесия от головокружительной высоты. Далеко внизу, еле различимо в утренней дымке, виднелась узенькая ниточка Кара-арчи, вьющаяся по серому каменистому дну ущелья.

В сером холодном монолите стены мы увидели вход в легендарную пещеру, пугавший нас своим черным разверзнутым ртом. Пройти глубоко в пещеру у нас не хватило мужества и соответствующего снаряжения, но мы решили изучить её каменные коридоры в один из следующих походов, тщательно для этого подготовившись.

Легенда гласит, что у самого подножия плато, над бурлящими потоками холодных горных рек, расположены труднодоступные пещеры, в которых селились религиозные аскеты, надеясь обрести в медитативной тишине каменных сводов божественную мудрость самосозерцания. Именно туда, в храм, сотворенный самой природой, кельи которого напитаны благодатью вековых молитв и незримым светом вечности, ведет узкий коридор пещеры, укрывший несчастную супругу хана и её маленьких детей.

Мы бродили по жаркому плато и, не имея возможности отдохнуть от утомительного зноя солнца, знакомились с его скалами, пещерами и пустынными пространствами, делая снимки его пейзажей. В центральной части плато нам иногда попадались неглубокие ямы, метров пять в диаметре. Они выкапывались пастухами в самых низких местах плато и предназначались для сбора талой воды, которая стекала в эти ямы по канавам, специально прорытым для этих целей. После жаркого июньского дня скот, пригнанный на богатые пастбища Пулатхана, приходил к этим ямам на водопой.

Егерь Рахимджан Набродившись по Пулатхану и устав от изнуряющего жара, мы решили вернуться в лагерь. Подойдя ближе к палатке, я заметил идущего к нам навстречу человека в зеленой униформе, который вел под уздцы гнедого коня. Брасс узнал в нем своего старого знакомого, егеря Рахимджана, который курировал Чаткальский участок Западного Тянь-Шаня. Мы радостно поприветствовали друг друга, предложив Рахимджану пройти до нашего лагеря и вместе отобедать. Вежливо и учтиво, как-то совсем по азиатски, Рахимджан поблагодарил нас за приглашение и, отказавшись от горячего обеда, с удовольствием согласился выпить крепкого зеленого чая.

Мы удобно расположились на прохладной гранитной плите, расположенной в тени невысокой скалы, рядом с родником. Разливая горячий чай, я решил завязать разговор с Рахимджаном.

- Чем Вы заняты на пустынном плато в такое жаркое время?

- У егерей в это время много работы, - незамысловато и хорошо говоря по-русски, неторопливо начал отвечать Рахимджан. - На вверенных нам участках мы контролируем и направляем действия пастухов, чтобы они производили выпас скота только на пастбищах, отведенных под эти цели. Границы этих территорий указаны в договорных документах, которые пастухи мне предоставляют при проверке. В случаи нарушения этих границ я налагаю на них штрафы.

Весной и летом мы следим за сбором лекарственных растений и сохранением флоры и фауны, занесенной в Красную книгу; отстрелом животных, согласно лицензиям; контролируем разведение костров, учитываем количество туристов. Работы много, всего не перечтешь. В данное время я считаю поголовье коз, медведей, лис и барсов, посещающих плато.

- А вы были в пещере? - неожиданно для меня спросил Рахимджан и, не дожидаясь ответа, продолжал, - лет двадцать назад молодой пастух из Газалкента, пригнавший сюда своё небольшое стадо, нашел спрятанную в нише пещеры медную утварь, принадлежащей супруге хана Пулата. Это были ляганы, кувшины, чайники и даже небольшой казан. Сейчас никто не помнит, что стало с этими старинными предметами. Все они разошлись между кочевьями пастухов тем же летом. Мы тогда не знали их исторической ценности.

Мы недолго молчали, пока Брасс не задал ему следующего вопроса:

- Рахимджан, может быть, по роду своей работы Вам приходилось слышать о необычных случаях или сверхъестественных явлениях, происходящих на плато?

Егерь, покачивая головой, отвечал, - лично я с подобными явлениями не сталкивался, но пастухи-казахи рассказывали мне, что видели образ молодой девушки, бродящей ночью по Пулатхану. С тех пор они сюда больше не приводят свои стада. Говорят, что эту девушку видели и студенты-туристы, приезжавшие сюда из Самары, лет десять тому назад.

Сами знаете, что люди на Пулатхане, будь то пастухи или туристы, явление очень редкое, поэтому и подобных слухов, а может быть и вымыслов, возникает мало. Наверное, я мог бы дать вам больше информации, если бы люди чаще посещали эти необычные места.

Плато Пулатхан Три года тому назад, после того, как мой племянник побывал на Пулатхане, собирая лечебные травы, он рассказывал, что слышал старинную музыку, а может быть и песни, доносящиеся неизвестно откуда. Я во все это не верю, хотя Пулатхан - место странное и необычное.

- Может быть, вы слышали, что Пулатхан посещают НЛО? - в надежде на интересный ответ, спросил его Брасс.
- "Краем уха" я слышал только то, - отвечал Рахимджан, - что в советские восьмидесятые на ровных площадках плато, хотели создать секретную часть для базирования военных вертолетов, но по каким-то причинам от этой затеи отказались.
- Может быть, Вы слышали о Шамбале, или о том, что после посещения Пулатхана у человека открываются творческие способности? - не унимался Брасс.
- Про Шамбалу слышал от наших стариков, которые ещё в советское время нелегально ходили в Китай, к своим родственникам. За определенную плату их водили туда киргизы, знающие тайные тропы нелегального пересечения государственной границы. Я не думаю, что Пулатхан может чем-то напоминать горные Тибетские святыни. Я курирую этот участок уже двадцать лет и относительно взрыва творческих способностей скажу следующее, - за собой или знакомыми пастухами не замечал, чтобы кто-то из них стал художником или поэтом.

Мы весело рассмеялись и, разливая зеленый чай по большим походным кружкам, постепенно проникались симпатией и доверием к Рахимджану, который излучал своим присутствием природную силу и спокойствие.

Медленно, как бы смакуя каждое свое слово и тщательно выбирая выражения, Рахимджан рассказал нам о том, как месяц назад недалеко от Пулатхана он встретил двух французов. Конечно, Рахимджан был очень удивлен подобной встрече, тем более, что они путешествовали в этих местах без проводника, не зная языков, на которых здесь можно было изъясняться. Я с неподдельным интересом спросил его:

- Что могло бы случиться с этими путешествующими французами, ведь пастухи всегда могут помочь, если возникают какие-то затруднения, а медведи и барсы не нападают на людей в это время года? Многие туристы, - продолжал я, - рассказывали, что медведь, встретившись с человеком, старается скрыться от него бегством.
Плато Пулатхан - Зря вы так думаете, - серьёзно ответил Рахимджан, - подраненный медведь или барс могут напасть на человека и летом, поэтому важно быть внимательным, чтобы вовремя заметить такого зверя. Медведя-подранка увидеть легко, а вот снежного барса, неподвижно прижавшегося к скале, разглядеть довольно трудно. Его серая шерсть с черными пятнами так маскирует зверя в этих условиях, что даже горные козы, чуткие к малейшим звукам и движениям, подпускают барса на смертельное для себя расстояние. Такая природная окраска позволяет ему охотиться, преследуя горных коз, до полного уничтожения стада.

Охотник на снежного барса должен быть хитрым, решительным и проворным, т.е. таким же, как и сам барс, но только бесстрашнее и сильнее. А вы знаете, - начал Рахимджан, пытаясь нас удивить, - что раньше на снежного барса охотились даже женщины, и я про таких женщин не только слышал, но и знал их лично? Правда, это было давно, когда, будучи мальчиком, я жил в одном из горных кишлаков на Пскеме.

Заметив на моём лице неподдельное удивление, он медленно и с большим удовольствием продолжал свой рассказ.

- На тропе, где прошло стадо горных коз, ставили стальной капкан и барс, привлеченный запахом свежего мяса, разложенного охотниками вокруг капкана, попадал в него. Теперь барса нужно было связать для дальнейшей транспортировки и, когда мужчин не было дома, т.к. они часто уходили далеко от родного кишлака, собирая мумиё, орехи или дикий мёд, этим занимались женщины. Одна из них подходила спереди и отвлекала зверя; вторая, подойдя сзади и, выбрав момент, хватала его за хвост, который резко и сильно натягивала. Зверь, цепенея от сильного болевого шока, на короткое время становился незащищенным перед любым действием охотника. В этот момент женщина, стоящая спереди, набрасывала на его голову ватный чапан так, что морда барса попадала в рукав, через который он мог дышать. Не видя, что происходит вокруг, сильный и коварный зверь становился совершенно беспомощным, и тогда, спеленав его мощные лапы, женщины освобождали зверя из капкана.

Бывало и так, что вырвавшийся из охотничьих пут, снежный барс становился смертельным врагом каждого человека, встреченного им на горных тропах. Вот такие скромные, но смелые, наши пскемские женщины.

Сейчас барса никто не ловит, он давно занесен в Красную книгу.

Слушая незамысловатые рассказы этого человека, мы проникались глубочайшим уважением ко всему, что советовал или говорил этот огромный и добрый человек в егерской форме, который посвятил всю свою жизнь окружавшим нас горным хребтам, защите уникальной природы и сохранению видового разнообразия западного Тянь-Шаня. Бережливость, с которой Рахимджан относился ко всему живому, вызывала в нас чувство искренней благодарности и к нему, и ко всей егерской службе этой страны.

Закончив чаепитие, Дамир достал свой сотовый телефон из рюкзака и, сильно нервничая от безуспешных попыток, пытался дозвониться до жены и сына. Уходя в поход, он обещал своим родным, что будет дома через три-четыре дня, пройдя одиночный маршрут на Кара-арчу. Они не знали, что Дамир изменил свои планы, взяв вместе с нами курс на Пулатхан. Он должен был созвониться с ними ещё вчера и предупредить, что вернется домой не раньше, чем через пять дней. Понимая, как волнуется за него сын, Дамир сильно переживал, стараясь скрыть от нас, всю остроту проблемы, возникшей из-за отсутствия сотовой связи с Ташкентом. Меньше всего нам хотелось, чтобы сын Дамира поднял на ноги группы горных спасателей для поиска своего отца.

Рахимджан, узнав о нашем общем затруднении и понимающе покачав головой, указал своей загорелой рукой на ближайший хребет, с которого мы могли связаться с Ташкентом.

- Если вы сможете быть на том хребте завтра, то считайте, что вам повезло, - как-то разочарованно прозвучали слова Рахимджана.

Немного поразмыслив, мы решили свернуть исследование плато и тронуться в путь, чтобы скорее добраться до этого хребта. Отправить Дамира в этот сложный и рискованный путь в одиночку мы не решились.

Собрав рюкзаки и распрощавшись с Рахимджаном, мы поспешили покинуть Пулатхан. За оставшиеся короткие часы светлого времени нам необходимо было пересечь плато и, достигнув Дарваза-Пулатхан, успеть спуститься в урочище Майдантал. На берегу широкого полноводного сая, текущего по дну одного из ущелий Майдантала, мы хотели разбить лагерь до наступления ночи.

Преодолев Дарваза-Пулатхан, мы начали спуск по удобному песчаному склону, уводящему нас влево, на юг от Пулатхана. Брасс, подгоняя меня и Дамира, проворно спускался по извилистой тропе, мелькая своим зеленым рюкзаком в густых зарослях барбариса между седыми стволами огромных арчей или ветвистых крон яблонь, усыпанных красными душистыми яблоками.

Плато Пулатхан Уставшие от длительных перегрузок ноги гудели от напряжения, но, преодолевая усталость, мы продолжали торопливый спуск, пока не добрались до раскидистой арчи, в душистой тени которой устроили небольшой привал. Длительные спуски этого похода давались мне особенно тяжело из-за тесной, нерасхоженной обуви, которая все больше напоминала о себе мучительной болью больших пальцев ног. Лежа на белых камнях, будто рассыпанных под одиноко стоящей арчой, мы слушали музыку ветра, шумящего в её зеленых добрых лапах.

После двадцатиминутного привала мы продолжили спуск по тропе, тянувшейся среди желтых выжженных склонов. Брасс удерживал высокий темп движения и, притормаживая на крутых пыльных участках, скрывался от наших взоров в огромных клубах желтой пыли. После часа утомительного спуска мы сбросили рюкзаки у родника, бьющего из-под гранитной глыбы, увязшей в желтой скользкой глине.

Пастух-виноградарь Джасур Вскоре мы увидели молодого человека в резиновых сапогах, который спускался по тропе к источнику. Это был молодой пастух-узбек из Паркента, которого звали Джасур. Следом за ним шел огромный белый пес по кличке Габриэль и, несмотря на свои внушительные размеры, излучал добродушие и приветливость, как и его хозяин. Подойдя ко мне, пес стал радостно облизывать мои руки, будто знал, что в моём рюкзаке лежат сладкие сухари, заготовленные специально для таких симпатичных встреч. Джасур плохо говорил по русски, но, несмотря на это, успел рассказать несколько анекдотов, пока мы поднимались к его палатке.

Перейдя на узбекский язык, который хорошо понимал Дамир, выяснилось, что Джасур потомственный виноградарь и приехал сюда, чтобы подменить своего заболевшего родственника. На одном из участков плодородных паркентских предгорий семья Джасура возделывала огромные виноградные угодья. Дамир увлекался домашним виноделием и, как говорил Брасс, был мастером своего дела. Найдя в Джасуре полезного собеседника, Дамир никак не мог оторваться от эмоционального разговора, пока я ему не указал на покрасневший диск солнца, остывающий над темными хребтами. Расставаясь, Джасур пригласил нас к себе в гости, объяснив, как добраться до его селения и, пожав нам руки, сказал, что будет ждать в середине октября, чтобы угостить самым лучшим виноградом на свете.

Он показал нам удобный спуск до Ташкенскенсая, воды которого поблескивали в сумраке ущелья, отражая свет заходящего солнца. Мы поспешили распрощаться с неунывающим Джасуром и его добродушным псом Габриэлем. Взвалив на спины рюкзаки и, невзирая на усталость ног, мы быстро зашагали вниз, по желтой суглинистой тропе.

Очень скоро мы спустились к берегу сая и, не найдя подходящего места для стоянки, продолжили поиск, поднимаясь вверх по его течению. Обрамленный красными берегами, он распадался на рукава, образуя небольшие зеленые острова, омываемые кристально-чистой водой.

Поставив палатку на красном песке у воды, мы развели костёр. В свете красно-желтых языков пламени Дамир готовил ужин, а мы с Брассом решили искупаться в прохладных потоках Ташкенскенсая под светом звезд на синем ночном небе.

День шестой

Рано поднявшись и спешно позавтракав, мы начали восхождение по песчаной тропе, тянувшейся среди кустарников и раскидистых яблонь, усыпанных вкусными ароматными яблоками. Часа через четыре мы оказались на вершине невысокого хребта. С его высоты нам открылись выжженные склоны малого Майдантала, которые плавно опускались к холодным потокам реки Реваштэ, стремительно бегущей под красным гранитом берегов. Она брала начало в снегах одноименной вершины и, огибая зеленые склоны Чаткальского заповедника, пополняла своими хрустальными потоками ледяные воды Ак-булака.

Плато Пулатхан Здесь тропа уходила вправо, открывая перед нами вид на ущелье, где среди стволов берез весело журчали небольшими порогами рукава Лавасая. Его ручьи бежали вниз по ущелью, где, слившись в единый небольшой поток, впадали в Реваштэ. Дойдя до берегов Лавасая, мы сбросили рюкзаки в тени березовой рощи и с несказанным удовольствием расположились на мягком сыром песке. Теплый ветерок, гуляя среди березовых стволов, раскачивал нежные ветви и монотонно, будто аккомпанируя журчанию воды, шуршал в их зеленой листве. Вся эта идиллия, насыщенная спокойствием и благодушием, вливала в нас умиротворение, отчего меня неумолимо клонило ко сну.

После двадцатиминутного привала, оставив рюкзаки, Дамир с Брассом поспешили к вершинам хребта, на который нам указывал Рахимджан. Мне очень хотелось, чтобы Дамир дозвонился домой и, успокоив себя и близких, насладился оставшимися днями нашего путешествия. Пожелав Дамиру удачи и, глядя им в след, я долго наблюдал, как они, поднимаясь всё выше и выше, уменьшались в своих размерах, будто превращались в муравьев, ползущих по тропе крутого склона. В надежде на успешный исход их восхождения, я набрал много сухих березовых дров, чтобы ночью отпраздновать это событие.

Немного отдохнув на песке и, оставив рюкзаки, я пошел вверх по течению, захватив с собой только фотоаппарат. Туристы, посещавшие эти места, рассказывали, что весной между берез и валунов Лавасая можно видеть огромное количество грибов, среди которых подберезовики и белые грибы вырастают до 20-25 см в высоту, что придает этому месту неповторимую сказочность. Пока я изучал ущелье и разбивал лагерь, незаметно пролетело жаркое время дня, и я ощутил, как легкий прохладный ветерок напоминает о приближении вечера.

Вскоре я увидел Брасса и Дамира, спускающихся к лагерю по склону. Внимательно присматриваясь к их движениям, я заметил, что Дамир оживленно беседует с Брассом, весело и легко преодолевая повороты крутой тропы. Всё закончилось удачно, подумал я, и начал строить пирамиду из дров, чтобы развести костер, достающий до самых небес. Подойдя к лагерю, они поспешили поделиться со мной радостью, беспорядочно передавая детали разговора с сыном Дамира.

Теперь мы были спокойны, и я предложил остаться в этом уютном и сказочном месте еще на один день, на что мои друзья с радостью согласились. Нам необходимо было отдохнуть и набраться сил, т.к. интенсивная нагрузка последних дней давала о себе знать сильной усталостью, не покидающей меня даже после ночного сна. Здесь, со дна ущелья, где журчание весело бегущих ручьев Лавасая, казалось, достигало сияющих звезд на полоске ночного неба, мир становился каким-то маленьким и сжатым, будто втиснутым в небольшое пространство между высоких каменных стен.

Наступившая ночь накрыла нас густой, как чернило, тьмой, когда мы молчаливо сидели за чаепитием после приготовленного мной ужина. Мы решили отказаться от большого ночного костра, потому что чувствовали себя сильно уставшими. В свете пылающих огней я видел успокоенное лицо Дамира, взор которого мечтательно бродил по звездному небу, и задумчивые глаза Брасса, отрешенно смотрящего на красные языки пламени горящих березовых дров. Мы решили пораньше забраться в тепло спальных мешков, чтобы хорошо выспаться после трудностей прошедших дней.

День седьмой

Хорошо отдохнув за ночь, я выбрался из палатки, отмечая, что утро на Лавасае было мягким и приятным. Проникая рассеянным светом сквозь ветви берез, утреннее солнце было не таким скучным и жарким, как на Пулатхане. Я получал огромное удовольствие от утренней прохлады и влажности, исходящей от журчащей воды Лавасая. На душе было радостно, спокойно и легко.

Пока Брасс и Дамир наслаждались утренней дремотой в палатке, я развел костер, чтобы вскипятить чайник. За всё время похода мне впервые хотелось уединиться и за чашкой крепкого зеленого чая погрузиться в поэзию Су Дун По, томик стихов которого я положил в карман рюкзака ещё в Ташкенте:
    "Так внезапно и чистый ветер заиграл на земле-свирели.
    И луна украсила небо, нарисованной ею рекой.
    Если беден, то как для гостя я смогу устроить веселье?
    А вот так: ухвачусь за ветер и луну поглажу рукой!"
Пастух-киргиз Курсан Наслаждаясь простыми, но мудрыми строками китайской поэзии, я неожиданно услышал узбекскую речь, доносящуюся откуда-то издалека. Через некоторое время из-за желтого склона появился мужчина на муле, за которым следовал мальчик на сером ишачке. Их фигуры мелькали среди белых стволов березовой рощи, постепенно приближаясь к нашей палатке.

Мы поздоровались и, познакомившись поближе, я предложил им присесть на мягкое трухлявое бревно у седого пепла догоревшего костра. Между нами начался приятный неторопливый разговор. Мы прихлёбывали обжигающий губы горячий, душистый чай и задавали друг другу самые обычные вопросы, суть которых передавать не имеет смысла, но из которых состояла сама человеческая жизнь.

Брасс и Дамир, удивленные утренней встречей, начали поспешно доставать из своих рюкзаков конфеты и печенье, чтобы обрадовать наших гостей городскими сладостями. Услышав, что мы идем с Пулатхана, Курсан, так звали этого пастуха-киргиза, сообщил мне, что давно дружит с егерем Рахимджаном и дня через четыре ждет его к себе в гости.

Вскоре мы узнали, что Курсан ехал добывать дикий арчовый мед со своим сыном Ахмадом. Их летник находился за поворотом близлежащего склона, в десяти минутах ходьбы от нашего лагеря. Поблагодарив нас за чай и гостеприимную встречу, он выразил надежду увидеть нас вечером на этом же месте.

После расставания с Курсаном нам казалось, что мы были знакомы с этим человеком давным-давно, с самого раннего детства. Я знал, что это чувство посещает меня только тогда, когда мой собеседник искренен, прост и открыт к общению всей своей душой. Сидя в тени березовой рощи, на берегу Лавасая, мы долго провожали взглядом Курсана с Ахмадом, пока их небольшой караван не скрылся в густом арчовнике на седом склоне хребта.

Этот день был одним из самых замечательных на протяжении всего нашего похода: нам не нужно было никуда спешить, думать о преодолении перевалов или тащить на себе тяжелые рюкзаки, выбиваясь из последних сил, чтобы разбить лагерь до наступления ночи. В этот день мы могли просто расслабиться и наслаждаться покоем в тени берез, созерцая красоту окружающих гор.

После утреннего чая мы расположились на туристических ковриках и, устроив себе отдых у ручья, слушали рассказы Дамира, журчание воды или шелест ветерка, играющего листвой берез. Когда солнце взошло высоко и миновало точку зенита, мы пошли вниз по ущелью Лавасая, чтобы освежиться в глубоких потоках Реваштэ. Мы долго купались в её ледяной воде и, совершенно окоченев, отогревались в зное послеобеденного солнца, лежа на горячих каменных плитах.

Когда ветер, разгулявшись не на шутку, начал шумно раскачивать кроны берез, мы решили вернуться в лагерь, чтобы успеть приготовить ужин до захода солнца. Промыв рис в чистой ключевой воде, я поднялся к костру и поставил котелок на камни очага, где уже давно плясали красные языки пламени. Густой дым березовых дров вился черными змейками вокруг котелка, отчего его стенки, быстро зарастали слоем бархатной сажи. Ни одно топливо в горах не дает столько копоти, сколько береза, думал я, пытаясь вспомнить, как использует березовую сажу местное население в народной медицине.

Слово "береза" в переводе на местный язык будет звучать как "чаткал" и вполне может быть, что береза была священным деревом у людей, некогда живущих в этих местах и поклоняющихся ему. Ведь недаром, продолжал я свои рассуждения, "Чаткалом" названы и одна из самых протяженных рек Западного Тянь-Шаня, и хребет, скрывающий великое множество тайн и загадок, связанных с жизнью первобытных племен.

- Ассолом алейкум, как вы здесь? - неожиданно для меня прозвучало приветствие за моей спиной. Обернувшись, я увидел Курсана и Ахмада, лица которых расплывались в широкой радостной улыбке. Они спешились и, развязав хурджуны, свисающие по бокам мула, аккуратно достали большой бидон, наполненный восковыми сотами дикого меда. По просьбе Курсана принести всю посуду, которая у нас имеется, Брасс и Дамир поднесли два солдатских котелка и кружку, которые Курсан заполнил душистым золотом арчового меда.

Солнце клонилось к закату и, недолго задержавшись в нашем лагере, Курсан с Ахмадом отправились к себе на летник, пригласив нас в гости к ужину. Мы вежливо отказались, пообещав прийти завтра, к утреннему чаю, видя, как сильно они устали после рискованного поединка с дикими пчелами.

Быстро и незаметно для нас опустилась темная ночь. Сидя вокруг пылающего очага, мы долго ужинали, коротая время за веселыми разговорами и, потягивая горячий чай, нахваливали мед, терпко пропахший арчовой смолой. Большая пирамида березовых дров, заготовленных мною ещё вчера, как бы ждала своего назначения и обещала всем своим видом дотянуться до голубых звезд, облизав далекое синее небо, жгучими языками пламени.

Я запалил куски березовой коры, лежащей внутри пирамиды. Они разгорались все сильнее и жарче и, когда легкий ветерок нежно касался их корявых щек, сердито вспыхивали красным светом, ярко озаряя нашу палатку. Огонь медленно поднимался всё выше и выше, пока не лизнул своим алым алчным языком устремленную к небу верхушку.

Я смотрел на покрасневшие лица своих друзей и, глядя в их глаза, замечал, как они наполнялись восторгом и какой-то мальчишеской радостью, когда бушующее пламя костра неудержимо рвалось к голубым звездам сквозь ночной мрак ущелья. Видимо, думал я, им очень нравится эта огненная мистерия ночи, увидев, как Брасс и Дамир пустились в пляс вокруг пылающей пирамиды огня.

Это были незабываемые минуты нашего похода, когда веселье хорошо отдохнувших тел вырывалось в первобытно-диковинной пляске моих друзей, освобождая их души от всего того, что рождает изуродованная искаженным пониманием человеческая культура.

Когда огненный праздник завершился, а мои друзья укрылись в палатке, я решил немного отойти от лагеря, чтобы насладиться ночным небом, раскинувшим свои звезды над моей головой. После яркого света костра глаза ещё долго привыкали к темноте ущелья. Постепенно я начинал все яснее и отчетливее различать оттенки ночного неба, белеющие стволы берез или силуэты арчей, притаившихся в ночном мраке. Перед моим взором все полнее открывался богатый и удивительный мир ночных красок.

Ночное небо над платом Пулатхан Неземная гармония звездного неба и чудовищная, нечеловеческая суровость ночных вершин рождали в моей душе ощущение абсолютного совершенства мироздания. В вечном слиянии противоборствующих сил, где сияние ярких звезд и свет неведомых светил пытались рассеять мрак, поглотивший земную природу, душа созерцала ликующее торжество космоса в величественной поступи вселенского бытия.

Пленённый и завороженный происходящим, я ужасался от сознания бездушного величия гранитных скал, которые, подобно зловещим сказочным замкам, чернели на звездной вуали космоса. Они угрожающе нависали над нашим лагерем, отчего я чувствовал себя песчинкой среди каменных великанов, но, устремляя взор навстречу прекрасному свету неба, наполнялся бесстрашием и любовью.

В памяти всплывали поэтические строки суфийского средневековья, обретая сквозь ветхое время столетий силу и жизнь в чувствах моей души. Воспевая божественную красоту, её невыразимо прекрасный свет или мучительные страдания влюбленного в неё сердца, душа поэта желала только одного, - вечного слияния со своей возлюбленной. Вспоминая строки Аль-Фарида, я созерцал на ночном небе то, чем восторгался дух арабского гения, пронзающий моё сердце нечеловеческой правдой своих поэтических строк. Душа радостно, но безмолвно возносила благодарность всему, что окружало её, всему, что она видела или переживала и, подобно торжественному гимну, устремлялась в бесконечную синеву космоса, богато усыпанную жемчугом звезд.

- Почему же раньше, - удивленно спрашивал я себя, - мне никогда не приходилось задумываться о духовной высоте поэтического гения Востока, скрывающейся за формой слов в их певучих рифмах? - Продолжая свои рассуждения и вспоминая строки гениальных творцов Китая, Индии, Персии или Маверанахра, я убеждался, что все они, независимо от их культурной принадлежности, говорили о том, что невозможно постичь мудрость и гармонию бытия, не имея сердца, очищенного светом неземной красоты.

Только здесь, под звездным небом Тянь-Шаня, я начал сознавать, что всегда воспринимал окружающий мир через призму серой рациональности ума и, уподобляясь многочисленным искателям Истины, не желал замечать мудрости своего сердца, звучащей в красоте его чувств. Восхищённый пленительной красотой южной ночи, я знал, что это и есть то счастье, которое я так долго искал.

День восьмой

Сквозь сон я услышал бодрый голос Курсана, который приехал на своем муле, чтобы пригласить нас к завтраку. Я выбрался из теплой палатки в серый неуютный мир утренней прохлады. Посмотрев на восток, я увидел, что рассвет только забрезжил на сером горизонте неба. Поздоровавшись, мы пообещали Курсану, что будем у него в гостях минут через двадцать и, быстро умывшись, начали поспешно собирать лагерь.

Когда мы подошли к его палатке, солнце, поднявшись над Пскемским хребтом, щедро разливало свой теплый желтый свет, прогревая остывшие за ночь склоны. У ограды летника нас гостеприимно встретил Ахмад и, приглашая снять обувь и зайти в палатку, выражал неподдельную радость. Его смуглое мальчишеское лицо, на котором лучились счастьем добрые глаза, неизменно сияло широкой белозубой улыбкой.

В гостях у пастуха Курсана Разместившись на кошме просторной светлой палатки, Курсан начал разливать зеленый чай по нашим пиалам, предлагая каймак, курт, мед, лепешки и домашнее сливочное масло, взбитое сильными натруженными руками, его скромной супруги. Через некоторое время, Ахмад подал нам горячее молоко в больших алюминиевых кружках.

- Я вижу, что у вас нет собак, как вы без них охраняете свое большое стадо? - спросил я Курсана.

- Медведь и барс охотятся выше и редко спускаются в эти ущелья, а волков здесь не бывает, они живут и добывают пищу на малокаменистой местности, - просто и скупо отвечал пастух. - Дикий зверь боится сюда подходить, чуя человека, - и, громко прихлебывая горячий чай, продолжал свой незамысловатый рассказ. - Все это стадо - не моё, оно собрано со всего нашего селения, и если медведь или другой зверь задрал корову, то мне приходится возмещать хозяину его утрату, из числа своего собственного скота. За сезон мы можем потерять одного или двух телят, но это совсем немного по сравнению с другими участками.

Намазывая на лепешки сливочное масло, мёд или каймак, мы запивали всё это горячим молоком, покрытым тоненькой пенкой. Отвыкшие от молочных продуктов и калорийного питания, мы быстро насытились и, облокотившись на курпачи, с интересом слушали Курсана.

Он рассказывал нам, что в этом, на первый взгляд необжитом ущелье, многие века жили люди. Здесь, в небольшом горном селении, родились его отец и мать, здесь они поженились, здесь родился сам Курсан и все его сестра и братья. Подливая чай в наши пиалы, разукрашенные красным узбекским орнаментом, он продолжал своё повествование.

- В этих местах росли яблоневые, фисташковые и миндалевые сады, которые возделывали мои родители. Сейчас это забытые богом и людьми территории. Наш дом стоял там, где сейчас лежит большой каменное колесо, оставшееся от разрушенной водяной мельницы.

Жизнь в горах всегда была трудной. Летом моим родителям приходилось много работать, чтобы заготовить запасы на зиму и прокормить большую семью. Сколько себя помню, зимы здесь всегда были снежные, а сугробы вырастали до трех метров и выше. Добраться сюда зимой по тропе было невозможно.

Люди уехали из этих мест в шестидесятых годах и поселились в Газалкенте, где сейчас и продолжают жить, часто вспоминая суровую жизнь в родном кишлаке. Может быть, именно такие условия закалили характер моего отца, наградив его отменным здоровьем. Он и сейчас, в свои восемьдесят четыре года, не садится за стол без пиалы водки. Вот такие крепкие старики, наши отцы.

Мы вышли из палатки и, укрывшись от яркого солнечного света в тени небольшой яблони, продолжали слушать ненавязчивый рассказ Курсана.

- Я не случайно поставил палатку близко к холму, по склону которого вы поднимались. Мой отец рассказывал, что ещё в детстве слышал предание, будто здесь стоял древний храм, который сейчас погребён под слоем земли, а возвышение слева от палатки - это коридор, который служил ему входом. Хотелось бы верить, что дух этого священного места поможет мне, моей супруге и детям, если нам понадобится помощь. Всё больше и больше убеждаюсь, что он защищает моё стадо от медведей, барсов и болезней. Может быть, вам, городским людям, смешно всё это слышать, но, сами понимаете, если, что случится с моей семьёй, машину скорой помощи сюда не вызовешь.

Проникаясь тревогой его души, мне открывалась другая, тщательно скрываемая от посторонних глаз, сторона жизни этого смелого и мужественного мужчины.

Вспоминая радушные встречи последних дней, я спросил Курсана, - мирно ли живут пастухи и находят ли общий язык между собой? До знакомства с твоей семьёй мы встретили на тянь-шаньских тропах Узбекистана не только узбеков, но и таджиков, казахов, киргизов.

- Аллах создал горы для всех, - начал отвечать Курсан, - и здесь не важна национальность. В горах имеет значение не национальность, а характер, способный противостоять трудностям суровой жизни; характер, способный придти на помощь, невзирая на прошлые обиды между пастухами, если, конечно, они были; характер, способный проявить мужество, щедрость и гостеприимство. Я прожил в горах всю свою жизнь и могу сказать, что глупо рассуждать о национальности, когда необходимо спасать человека от реальной угрозы его жизни. А такое в горах встречается достаточно часто.

Немного помолчав, он подправил ограду летника, а затем, поглаживая маленького теленка, привязанного к колышку, начал уговаривать остаться у него в гостях ещё на несколько дней.

- Мы ждем отца, который должен приехать сегодня или завтра и привезти продукты питания. Оставайтесь, устроим большой праздник, который запомните на всю жизнь, - искренне упрашивал Курсан.

Успевший найти общий язык с Дамиром, Ахмад пристально вглядывался в его глаза, надеясь услышать, утвердительный ответ. Брасс, неоднократно побывавший в подобных ситуациях и, не желая обидеть Курсана отказом, дипломатично молчал, обещая приехать к нему в гости осенью.

Разложив карту, Брасс начал выяснять наилучшие тропы предстоящего маршрута.

- Вам здесь совсем близко, - объяснял Брассу Курсан, - это последний подъем к перевалу Ок-тахта. Дальше будет только спуск по грунтовой дороге, которая тянется по берегу Аксагаты, до первых населенных пунктов.

Здесь подошла супруга Курсана, которая приготовила нам в дорогу сливочного масла, курта, лепёшек и молока в пластиковой бутылке. Глянув на то, как Курсан разговаривал и смотрел на супругу, я почувствовал нежность, не угасшую в их отношениях.

Мы распрощались с этой гостеприимной семьёй и быстро зашагали по тропе, ведущей нас вверх.

Преодолев подъем, мы начали спуск в живописное ущелье. Слой мелких серых камушков, застилающий дно, придавал рассеянной освещенности ущелья какую-то искусственность и камерность. Изогнутые стволы берез, темно-бардовые кроны крушин, усыпанные мелкой сухой вишней, прятались в прохладной тени высоких каменных стен. Ветви деревьев переплетались друг с другом и, касаясь холодных отвесных скал, пытались дотянуться до света и простора, открывающегося над их вершинами. Вся эта картина вызывала в нас странное ощущение, будто мы попали в искусственный мир театральных декораций.

Пройдя несколько сот метров по тропе, вьющейся между стволами, мы начали подниматься по крутой песчаной тропе, которая змейкой тянулась вверх, по левому склону ущелья.

Через час подъема мы решили сделать привал. Сбросив рюкзак, я прилег на жесткую глинистую землю склона среди пушистых соцветий бессмертника. Легкий ветерок, гуляющий в ущелье, подхватывал густой аромат его желтых цветов и, смешивая с запахами сухой арчовой хвои, пропитывал ими всё, что нас окружало: солнечное пространство, серую землю, наши рюкзаки и рубашки. Посмотрев на вершину, к которой мы направляли свой путь, я залюбовался изумрудными кронами барбариса, которые росли выше по склону, выступая на серо-зеленом фоне арчовника. Они были усыпаны маленькими, как черные бусинки, ягодами, которые свисали многочисленными серёжками по всей длине тоненьких веток.

Набрав барбариса, мы тронулись дальше. Вскоре мы увидели небольшой караван во главе со стариком, которого сопровождали двое смуглых молодых мужчин. Они восседали на гнедых конях, за которыми послушно следовало два мула, груженных тяжелыми хурджунами. Караван шел очень осторожно, и мне казалось, что кони выверяли каждый свой шаг на крутой и скользкой тропе. Вскоре мы поравнялись.

Отец пастуха Курсана с сыновьями - Ассалому алейкум, здравствуйте! - радостно огласили ущелье приветствием, спешившиеся всадники. Мне казалось, что в их крепком рукопожатии, широко открытых улыбках и взорах лучились светом их радушные сердца.

После недолгого знакомства выяснилось, что старик, ведущий за собой этот небольшой караван, был отцом Курсана, а крепкие молодые люди - его сыновьями. В свои восемьдесят с лишним лет отец Курсана не побоялся пуститься в трудный многодневный путь, преодолевая на своем молодом коне горные перевалы. Узкие каменистые тропы таили в себе серьезную опасность, которая заключалась в том, что копыта животных в любой момент могли соскользнуть с неё и тогда трагический конец был бы неизбежным. Всё это дружное семейство доставляло на летник Курсана не только необходимые продукты питания, но и праздник общения, такой долгожданный и всегда желанный для всех, кто живет высоко в горах.

Рассказав, как легче подняться на перевал Ок-тахта, старик предупредил нас, что немного выше небольшой террасы, на которой медведь задрал лошадь, тропа раздваивается.

- Вы узнаете эту площадку по белеющим на её песке костям, - объяснял старик и, указывая рукой в сторону вершины, покрытой снегом, продолжал, - а там, где, обнявшись, растут барбарис и арча, вы заметите неприметную тропу, которая идет вдоль скалы. Она сократит время вашего подъема на перевал. Смотрите, не пропустите её, иначе потеряете много времени и сил.

Подумайте, - расплываясь в однозубой улыбке, приглашал старик, - может быть, вам лучше вернуться вместе с нами, к Курсану, и погостить у него три дня.

Дамир ещё долго беседовал с отцом Курсана и, расставаясь, нам стало немного жаль, что мы не имеем возможности возвратиться обратно, на Лавасай, и провести ещё несколько радостных дней с этими простыми, щедрыми и замечательными людьми.

Мы продолжали подъем по крутой извилистой тропе, часто останавливаясь, не для того, чтобы отдохнуть, но для того, чтобы обернуться и ещё раз насладиться неброской красотой горных пейзажей, пока не поднялись до места, к которому направляли свой путь. Мы решили сделать привал на этой песчаной, залитой солнечным светом площадке и немного остыть, наслаждаясь гуляющим на этих высотах прохладным ветерком, приносящим откуда-то сверху запах весны и чабреца.

Среди следов неравной борьбы, о которой нам рассказал отец Курсана, я поднял клок медвежьей шерсти и, аккуратно завернув его в бумагу, положил в карман рюкзака, как память об этом походе.

Я сел на камень и, достав карандаш и путевой блокнот, попытался занести на белоснежный лист переполнявшее мою душу впечатление, рожденное в простых разговорах с самыми обычными людьми. Я не знал, какими словами выразить чувство радостной благодарности, не покидающей меня в течение всего похода, всем тем, с кем свела меня жизнь под жарким солнцем Азии.

Каждая встреча на горных тропах оставляла в моей душе уважение и глубокую признательность радушному гостеприимству или искренней приветливости встречного. Здесь исчезали национальности, социальное положение или значимость интеллектуального багажа, а душа человека оголялась, оставаясь во всей своей простоте и неприкрытости. Видимо, горы имеют способность освобождать душу человека от всего надуманного и ненужного.

На этих высотах городской человек обретает ту, может быть, примитивную, но изначально-прекрасную естественность, о которой молит его болезненно уставшая душа, искаженная жизнью в рафинированном комфорте. Горы возвращают человека к самому себе, к своему истинному и нерушимому началу, с которым человек пришел в этот мир и с которым он неразрывно сольется в своем прекрасном будущем. Думаю, что именно в этом - красота, целительство и первозданно-нравственная сила гор.

Мы поднимались по тропе все выше и выше, наблюдая, как снега, спрятавшиеся в темных ущельях гранитных скал, медленно отступали под неумолимым натиском палящего солнца, стараясь всячески сохранить холод, равнозначный их жизни. Грузно оседая под мокрой тяжестью верхних слоев, они безвозвратно теряли недавнюю легкость и, покорно ожидая прихода печального конца, непрестанно плакали чистыми, как свет ночных звезд, слезами.

Мы вышли на перевал Ок-тахта.

В ослепительном свете солнца белоснежные вершины хребтов, отделяющих нас от Ферганской долины, утопали в голубоватой дымке августовского дня. За все время изнурительного похода мы впервые чувствовали такую небывалую легкость и души, и тела. Огромные пространства, заполненные грядами голубых гор, радовали сердце, а прохладный ветерок разносил запах талого снега и, вместе с ним, бодрость и оптимизм. Постепенно наше настроение становилось приподнятым, сердце наполнялось ликованием и радостью, будто торжествовало долгожданную победу.

Отсюда, от перевала Ок-тахта, всего три дня пути до Ташкента, а это значит, что мы скоро будем дома. Обернувшись назад, я увидел Пулатхан, который подобно огромному океанскому лайнеру, рассекал громадные волны горных хребтов.

Мне стало грустно от одной только мысли, что наш маршрут подходит к завершению, а я расстаюсь с этим добрым и мудрым великаном, который гостеприимно раскрыл перед нами свои объятия и показал со своих пустынных высот суровую и вечную красоту гор.

Мы смотрели, как Пулатхан возносился к чистому солнечному небу, призывая и нас последовать его примеру, - вознестись над нашими слабостями и привычками, над серой суетой обыденности, пошлостью ума, над жизнью в рафинированном городском комфорте, и всем тем, что так незаметно губит мудрую простоту, мужество и щедрость человеческой души.

Олег Белков
e-mail: olegbelkov@mail.ru


Полезные ссылки:
  • О пользе пеших прогулок (статья фотографа Ходжаниязова Анвара) >>>
  • Отзыв о походе на Бельдерсай >>>
  • Треки и походы вокруг Большого Чимгана   >>>
  • Охота и рыбалка в Узбекистане  >>>
  • Западный Тянь-Шань. Новые маршруты по старым тропам   >>>
  • Фотографии природы Угам-Чаткальского Национального Парка  >>>
  • Флора, фауна, ландшафты Западного Тянь-Шаня   >>>
  • Дневник путешественника   >>>
  • Памятка эко-туриста   >>>
  • Ещё фото >>>







    О компании  |  Контакты  |  Реклама на портале  |  Новости
    OrexCA.com © 2003-2014. Все права защищены
    Разработано креативной группой OrexCA.com
    Лицензия № 037-04, Сертификат № 006550
    Условия использования портала
    ISO 9001:2008

    Наши контакты: e-mail: info@OrexCA.com
    Отдел бронирования: (+998 71) 235 70 98
    Отдел туризма: (+998 71) 235 76 50
    Администрация: (+998 71) 235 90 82